Ещё одна не выдуманная история

Есть такая тема: что для нас рыбаков рыбалка значит?

У каждого свой ответ. Для кого-то хобби, для кого-то страсть, для кого-то способ заработать на жизнь…

Для меня рыбалка – увлечение всей жизни, с которым связано много эмоционально окрашенных событий, встреч, знакомств.

Был такой случай со мной в молодые годы. В эти дни – вроде как отмечаем день народного единства – показалось уместным рассказать.

У меня со студенческих лет были друзья – Игорь Тен и Володя Шмидт. На тот момент нам не было и тридцати, мы все только недавно обзавелись семьями, но уже адски устали от семейной жизни. А тут мои жена с сынишкой уезжают к её родителям в другой город, я остаюсь один дома и (сладкий воздух свободы вскружил профессору Плейшнеру голову) зазываю своих друзей к себе на чисто мужские посиделки. Парни были рады приглашению, под благовидными предлогами отпросились у жён, встречу назначили на пятницу, вечером.

Я накануне съездил на рынок, накупил овощей, зелени, мяса. Из спиртного тогда модно было выпивать портвейн. Купил «Агдам», не помню точно, сколько бутылок, но хорошо помню, как сливал его возле магазина в большую полиэтиленовую флягу, чтобы нести было легче и места чтобы меньше занимал.

И вот мы собрались, приняли по первому бокалу портвейна и сели на кухне готовить закуски. Я режу огурцы с помидорами на салат, Володя чистит картошку, Игорь готовит баранину с корейскими специями. А за окном чудесный летний вечер, ещё не поздно, солнце уже не так сильно печёт. Лёгкая доза спиртного требовала выхода молодецкой энергии, а дома, в квартире простора для этого решительно не хватало. Мы решили взять с собой все наши заготовки и отправиться на домашний водоём, благо до него было рукой подать, не больше десяти минут хода. Я ещё автоматически прихватил с собой удочку, вдруг и до неё дело дойдёт…

Пришли на берег, выбрали место у заводи. Парни взялись обустраиваться, собирать дрова для костра. Я с удочкой уселся на берегу. И надо же было такому случится – попал, видимо, на вечерний клёв белорыбицы: сорога ловилась вперемежку с подъязком на каждой проводке. Мерная упитанная сорога жадно хватает червяка, уверенно топит гусиное перо и бойко сопротивляется при вываживании. Друзья уже давно разожгли костёр, расположились за импровизированным столом, выпили не по одному стаканчику, а я всё никак не оторвусь от рыбалки. Спасло, если тут уместно это слово, только одно – очередной трофей оборвал мою заветную клинскую ноль-семнадцатую леску, и я поневоле подсел к костру.

Присаживаюсь, слышу: разговор между ними идёт какой-то необычный для тех советских времён. Володя Шмидт – из поволжских немцев. Тех, что обрусели ещё с екатерининских времён. Но приехал в Новосибирск поступать в вуз из Киргизии, из города с характерным киргизским названием Фридлянд. И вот он рассказывает семейную историю, как его предков, да каких там предков – деда с бабкой с малолетними детишками во время войны вывозили эшелонами в теплушках в Среднюю Азию. Многие погибали в пути от голода и болезней. Тех, кто выжил, расселяли по кишлакам, а то и просто в степи на полустанках оставляли.

Игорь Тен – кореец. В Новосибирск приехал из Казахстана, из города Кустанай. Вдруг оказывается, что судьба его предков очень похожа на судьбу Володиных – их тоже вывозили эшелонами с Дальнего Востока в Среднюю Азию в предвоенные годы.

У обоих вполне благополучные и обеспеченные по советским меркам семьи, ни намёка на диссидентские настроения. Но трагическая история депортации в леденящих душу подробностях вполголоса передавалась от старших поколений младшим. Я помню своё тогдашнее субъективное восприятие подобных историй. Мне казалось, это происходило очень-очень давно, как-то сразу после Ивана Грозного, Петра 1 и Отечественной войны 1812 года. А потом была великая октябрьская революция, и наступили светлые и счастливые социалистическо-коммунистические времена, в которые я родился, вырос и повзрослел.   

До меня дошла очередь. Я вспомнил, как мама рассказывала, ей в 42-м пять лет было, жили они с бабушкой и младшим братом в оккупированной белорусской деревне. Что-то там случилось: то ли узнали немцы, чьи мужья против них воевали, то ли ответить им надо было на партизанские вылазки. И повели они деревенских баб и детишек на окраину деревни расстреливать. Но в последний момент немецкий офицер, командовавший этой экзекуцией, отменил казнь. Повезло, что он был из вермахта, боевой офицер. Он квартировался в доме моей бабушки, нормальный мужчина был, угощал маму и дядьку (ему тогда вовсе два годика было) немецкими конфетами, бабушке продуктами помогал. Узнал их, видимо, пожалел. Был бы эсэсовец, всех бы расстреляли, а может даже хуже – сожгли бы заживо в каком-нибудь сарае.

До конца 80-х годов мне во всяких там анкетах и автобиографиях обязательно надо было заполнять строку: были ли вы или ваши родственники во время войны на оккупированной территории? Я писал, мол, да, маме было пять лет и её чуть не расстреляли фашисты. Как бы оправдываясь за неё и за себя. Имея в виду при этом, что может найтись какой-нибудь деятель в парткоме или в первом отделе, и предъявить мне это пятно на биографии, когда будет решаться вопрос о допуске к секретам или повышении в должности.

Да, необычный был разговор. Мы – молодые здоровые тридцатилетние парни, в нас уже почти по бутылке портвейна. А мы сидим с мрачными лицами и вполголоса рассказываем друг другу грустные семейные истории.

Я выпотрошил сорожек, присолил их изнутри и с боков, и когда от костра остались жаркие угли, стал поджаривать на заточенных веточках. Для парней, не избалованных рыбацкой кухней, это блюдо стало откровением. Едят, хрустят поджаристой корочкой, прихлёбывают вином, причмокивают от удовольствия.

Ещё я рассказал парням про своего деда, маминого отца. Я его совсем не помню. Мне три года было, когда он погиб. Утонул на рыбалке, на реке Тунгуска. Ветер поднялся, волной лодку перевернуло. Был он тогда моложе, чем я сейчас…

мой дед Сычёв Андрей Игнатьевич

Он всю войну прошёл боевым офицером в войсках НКВД. А после войны служил начальником лагеря для политзаключённых под Красноярском.

Тут я почувствовал, что в разговоре нависла какая-то мрачная пауза. Как то сложно всё стало. Мы же друзья, едим с одного стола, пьём из одной фляги. А тут такое.…

Мы же как раз тогда начитались Солженицына, Шаламова, Бека…

Ну что, мне теперь ещё и за деда оправдываться?!

Нет, конечно. Эта мысль только краешком промелькнула. Мы понимали, что жизнь из-за войны была жестче устроена. И не нам сегодняшним судить о тех временах.

Может, не пошли бы мы тогда на реку, не возьми я с собой удочку, не ели бы мои друзья свежепойманную и поджаренную на углях рыбу, и не было бы этого важного для нас разговора, который мне запомнился на всю жизнь.